предыдущее тутwww.diary.ru/~ingadar/p151687301.htm
www.diary.ru/~ingadar/p152808500.htm
www.diary.ru/~ingadar/p153213902.htm
www.diary.ru/~ingadar/p153377348.htm
www.diary.ru/~ingadar/p163459107.htm
www.diary.ru/~ingadar/p163516211.htm
www.diary.ru/~ingadar/p163545343.htm
www.diary.ru/~ingadar/p163614154.htm
www.diary.ru/~ingadar/p164256663.htm
www.diary.ru/~ingadar/p164336332.htm
www.diary.ru/~ingadar/p166672421.htm
www.diary.ru/~ingadar/p166731112.htm
www.diary.ru/~ingadar/p166776460.htm
www.diary.ru/~ingadar/p166811911.htm
www.diary.ru/~ingadar/p167029819.htm
www.diary.ru/~ingadar/p167134640.htm
www.diary.ru/~ingadar/p167157328.htm
www.diary.ru/~ingadar/p167296853.htm
www.diary.ru/~ingadar/p167617147.htm
www.diary.ru/~ingadar/p169230304.htm
www.diary.ru/~ingadar/p169322053.htm
www.diary.ru/~ingadar/p169371159.htm
www.diary.ru/~ingadar/p169403017.htm
www.diary.ru/~ingadar/p169507057.htm
www.diary.ru/~ingadar/p169701769.htm
www.diary.ru/~ingadar/p169813399.htm
www.diary.ru/~ingadar/p170164737.htm
www.diary.ru/~ingadar/p171242263.htm
www.diary.ru/~ingadar/p171587249.htm
www.diary.ru/~ingadar/p171872376.htm
www.diary.ru/~ingadar/p171907804.htm
www.diary.ru/~ingadar/p172985284.htm
www.diary.ru/~ingadar/p173442051.htm
www.diary.ru/~ingadar/p173506392.htm
www.diary.ru/~ingadar/p173825903.htm
ingadar.diary.ru/p174266982.htm
и еще про одну чудесную женщину
сама пришла, так получилось...
нет, не про бабушку) до той далеко еще
читать?)***
…«Снег был музыкой», - говорила она потом. И твой голос тоже был музыкой - говорила она. - У меня не получалось вспомнить слова. Он был отдельный. Устойчивый. Им становилось слышно, ощутимо, густо..."
Мир был. И снег был. Он был слышным. Выключил - отдельные посторонние звуки и звучал - полностью, сам по себе... Мягко прогибался под шагами, застилал взгляд, оставался на волосах - крупные, белые хлопья, таял на ладони - невесомая, остро-холодная капелька: становился тяжелее, становясь водой... И музыка, которой стали - снег и голос - была такой же... Гибкой: живой наощупь - ускользала, гнулась под пальцами, лепилась движениями, отряхивалась с рук - звонким и холодным - капель, а иная как нырнет в рукав... И вела дальше...
"Я не знала, как об этом думать, - говорила она потом. - У меня не получалось. Но у меня получилось с этим двигаться..."
А музыка была - была и создавала пространство, и с каждым движением, лепившим ей облик - из снега и сейчас - двигаться было правильней, слышней, легче... Плыть по ней, плыть с ней, наполняться... Быть полностью – как она есть…
И когда в разговор ветра и снега вросла – просто музыка, взяла за руку и повела – Илье потом так и не назовет. Просто встала, рядом – теплым, живым, как дыхание – и пошла рядом. Дышала. Вела. В нее было можно – нужно – выговариваться вот так, ловить движением – пусть гнется под пальцами, перебирается – как цветные стеклышки, как снег, помогает вспоминать – что вот, существуешь – и вместе с этим – то, что никак нельзя в слова, никак не получается – а должно – тому голосу, что тоже музыка…
«Я знала, как быть водой, - говорила она потом, - я начинала узнавать, как обратно…»
И когда музыка отпустила - мягко, но все равно неожиданно - мир был внезапным и неузнаваемым. Илье смотрела – снова удивлялась - на ветви в снегу: колючие, шапочки снега на оставленных красных ягодах, ярко, потом дом, высокая крыша, темные вынесенные деревянные балки в ледяной бахроме, звери металлического кружева над водостоками, воду слышно: звенит - совсем не узнаваемый Дом Трав - с торца, с невидной еще стороны, с внешнего крыльца. Мир был - внезапный, неузнаваемый - и вдруг такой... плотный.
"Я недолго смотрела, - говорила она потом, - наверно недолго. Была ведь почти сразу..."
Увидит Илье тоже – внезапно: а на крыльце, у резных перил, чуть опираясь – стоит другая, незнакомая – высокая, совсем в цветах этого мира: накидка, теплая, зимняя - черный, серый, чуть - светлым, снежным - и еще меньше темно-красным, капельки ягод под снегом (...а еще голова говорит отдельно: держит накидку девичий узел - самый простой, рабочий, на левую сторону, концы подобрать). Стоит - такая же плотная, как этот мир... Но только она же, Илье-внутри, что шла в музыке, посреди музыки чуть-чуть и осталась - слышит: незнакомая женщина звучит. Она тоже музыка - вот эта музыка, которая была - красивая как она... тихая и очень... живая: звук, рожденный дыханием и деревом. Очень... безоружная - такая, что все это полное время смотрела - и не решилась отступить - до голоса. И на голосе - не решилась:
- Ты извини... пожалуйста, - говорит эта, незнакомая, и протягивает руки - жестом такого объемного извинения, что - только стоять, слышать, как это полностью, пить как воду. - Я не должна была так тебя вести... должна была спросить. Но - ты так слышно шла...
Она тоже захлебывается, ее тоже не страшно. И у Илье получается – осторожно посмотреть ей в глаза – светлые, вот как это серое небо, но теплее – и как это небо же… Так удивленно понять: а смаргивает - и вот, при тебе, так... - ну вон, слезинка покатилась. Сказать сразу, не подумав:
- Нет... это было - хорошо, спасибо. А...почему вы плачете?
- Извини, - и снова - расплещут ладони - высокое извинение. - Это очень страшно - то, что ты рассказываешь.
И понять сначала - как волной - взахлеб, вдохнуть не успев:
- Вы понимаете то, что я… говорю? Понимаете... словами? - и еще взвешивает ладонь незнакомой женщины: может ли, и надо успеть. Выпалить. Спросить. Главное. - Вы мне... поможете? - потом упадет. Загородит. Мир и все остальное. «Как я... неправильно и недостойно - к взрослому другому человеку, которому нет...не должно быть до меня дела...с такой - полной чушью. И вообще - к кому». И голос собьется, зафальшивит (...она услышит). - Ниери... Лехта? Извините.
- Лехта, - услышит. Музыка снова пробует звук – первым выдохом. И тот звучит отдельно – прозрачным и чистым… Нота, вторая – как проверяя дыхание, одновременно подчеркивая – фальшивое, чужое, не то… - Ты меня не знаешь, но ты благодаришь меня за еду. А я про тебя знаю, - очень странный другой взрослый… и за словами – а она есть – музыка, очень простая и плотная, как… боярышник под снегом. Вот как эти ягоды зовут. Так, что закрыть глаза – и идти на звук. Выведет. Из того, что загородило. Было, точно…
Сбивалась:
- Лехта… вы извините. Не помню.
- Я Трэстинка. Можно просто, - она улыбается, и это так сойдется, будет точным… Защелкнется – последней верхней застежкой – защиты: можно не думать, сейчас не получится, о нормальном, взрослом, недолжном… Можно – подхватить имя на ладонь и чуть недоуменно спросить (…я угадала? ):
- Дудочка? Такая… деревянная?
Посмотрит. Очень полностью. Очень быстро. Улыбнется.
- Ага. Вот такая, - движение настолько легкое, настолько мгновенное, что кажется – взгляд запаздывает поймать, когда слух уже ловит. Свист. Пробу мелодии. Да, дудочка. Длинная. Деревянная. Черное дерево, светлая по нему резьба, явно – очень долго знакомая с руками. И руки ее знают – как себя. Так быстро – ручейком, одной пробой – говорят с ней пальцы. Звучит – вот сейчас уши слышат. Здесь. То, что просто было слышно без дудочки. Правильно. Так она и звучит… Правильно – что надо сейчас назвать то, что вдруг показалось под шагами – и мешает. Быть дальше.
- Музыка… я хотела. Но – это так сложно. Я никогда не смогу…
- Нет, - она, кажется, не отпускает дудочку – и непонятно, кто из них говорит. – Это… немножко сложно. Сначала. А потом – это как дышать. Я попробую объяснить, хочешь?
И Илье придется отступить. В боярышник. «Она просто – звучит, а… я». И назвать:
- Боюсь.
Ладонь взвешивает. И забирает себе. Говорит Трэстинка легкое:
- Хорошо. Но это правда не так страшно. Если и когда захочешь - скажешь, ладно?
Это простое - понимать долго. Держать не решаясь принять, не шевелясь...
А словами голос на эту музыку совсем не похож. Она говорит очень мягко, разговорный средний фаэ у нее чуть пришептывает. Вместо должного, жесткого - шелест - листва... всякая - и травы. Это по-здешнему. Это знакомо. И так знакомо - что чуть-чуть - здесь, открыто - это болит. "Я назову. Еще...чуть-чуть..."
А эта лехта спросит очень негромким и легким:
- Илье, а о чем ты хотела меня попросить?
И ей придется долго – собираться и выдохнуть.
- Ниери Льеанн пытается понять, как я такая... теперь получилась, я понимаю. А я хочу сказать... Я не могу, не умею, не помню... не знаю, как словами. Нельзя. А ей... нужно. И я... вот...
- Илье, ты думаешь - она именно сейчас, именно от тебя этого хочет? - тихая... и очень требовательная на звук мелодия. Что - отступить.
- Она… хочет мне помочь. Помогает. Я ее просила, очень. Значит - я должна говорить. Если попросил... все равно должно действовать, а не сидеть на месте.
А музыка откликается, снова подчеркивая: не то. Фальшивит:
- Иногда - гораздо лучше сидеть на месте... чем дергаться и провалиться. Я очень буду рада помочь. Идем?
Страшно сделать только первый шаг. А потом она отодвинет дверь... и очень интересно смотреть, как звучат вслед ее шагам - ее музыке - колокольчики над дверью, ступеньки лестницы, запахи? Правда запахи. Подъем, лесенка, высокие двери... день назад это не было так ярко. Но сейчас мир насыщен... и звучит. Так – дом говорит с... хозяйкой?
А Трэстинка замечает, оглядывается, во все лицо принюхивается и спросит, жестом – вроде: «Ага?»
- Пахнет... - сказать растерянно.
- Ну так. Это Дом Трав, я - его хозяйка, а там - хранилище и сушка. Я ниери Льеанн обещала с ним познакомить, понравится - присоединяйся...
А голос - вот снова - возьми и слети по накатанной. Говори как должно быть - и так должно быть:
- А Льеанн меня пустит... такую... недолжную? К хлебу же... не пускают?
- К хлебу не всех пускают, - а сейчас слышно, как сильно отличается музыка этого голоса от точного должного произношения. Это ловит ухо. Это крепко держится в голове, легко думать. Легче, чем вопрос лехта Трэстинка вслед. - Илье, ты разрешишь спросить у тебя сложное? Если будет слишком - тебе... очень должно не отвечать, хорошо?
Илье согласится: "Да", - а внутри звучит крепким и отдельным: "Тебя спрашивает взрослый, ты должна ответить. Как должно. Взрослый старается быть с тобой вежливым, это должно уважать", - голосом, знакомым... каменным - каменной стеной на плечи. А уж какой каменной на вопросе:
- Илье, а что ты думаешь - как лехта Льеанн хочет тебе помочь? Что...должно быть результатом такой работы?
- Ну... она меня держит, - какая она тяжелая - эта каменная стенка. И пригибает: надо. Вот сейчас. Сказать. А слова идти не хотят, захлебываются... Чуть бы - и с кашлем, как с водой - той, радужной и бесцветной - захлебнувшись. Давит - каменное. Выдавливает. - Ну... она... вы сделаете... я сделаюсь. Должной. Нормальной. Как должна быть... - выплеснуть... вот, тяжело, слезы из глаз тоже... выжимает. - Ну... не знаю я.
А еще потому, что теи-лехта Трэстинка — Илье видно – на левой руке подбирает. Пальцами. Музыку. Ноту за нотой. Ее слышно тоже - ну не ушами. Весенняя такая. Ручеек по камешкам бежит. А те камни которые на плечах и слова выдавливают...и слова сами - если музыку слышать... Они так звучат. Дико. Как если бы кто-то изоляционные выходы пилил. Медленно. (...это мои слова? - я знаю, как это звучит? Откуда? ) И очень бессмысленные. Ну кто же по-настоящему будет строить вроде бы каменную стену из изоляционных выходов?
Пока эта музыка звучит… И должное обращение лехта Трэстинки к ней, к чужой маленькой – ее только продолжает:
- Ir'reja Илье, тебе можно было не отвечать. Я… сказала.
А слова берут и соскальзывают, как со вчерашней горки. Вслух получается ужасное:
- Вы так... ну, потому что так вежливо сказали. Порядок такой. А я... должна была вам ответить.
А лехта взвешивает сказанное и музыка звучит, переходит, оставляет стоять - перед огромным - потому что то тяжелое, каменное, оно звук за звуком - все больше ненастоящее, а как тогда делать дальше - совсем непонятно. Особенно когда она говорит:
- Илье, у меня - слова значат... только то, что они значат. Иначе мне их просто незачем говорить, - а музыка плотней, гуще, давно - не просто дудочка, давно - море... И стоять посередине, совсем одной, без привычной тяжести того... каменного... ненастоящего - и не понимать как дальше. Мира еще не было - но он был уже другим. Пока лехта Трэстинка говорит. - Илье, и я именно так тебе и скажу: это... не очень похоже на то, как Льеанн собирается действовать, а я надеюсь ей помочь. Совсем не похоже. Правда, Льеанн?
...Ой, как стремительно море отпустит, вернет - приглядываться к миру, как стремительно незнакомый дом становится знакомым. Коридор, ступеньки наверх - где место для поесть, ступеньки, Саайре вот почти спустился, а вниз - это одеться и на улицу (...и раздеться надо). А лехта Трэстинка не даст вмешаться, одним движением отодвинет дверь, шагнет внутрь. И вдруг музыка замрет.
- Льеанн?
…Вот у Саайре и получится успеть, как специально, когда к комнате подойдут эти двое. Девочка-то задержится, за этим внезапным вопросом Трэстинка ее остановит - мелким движением: прикроет. А он нырнет. И будет - все время на то, чтоб испугаться. В их комнате так - полностью - тихо... А Льеанн за ткацким станком сидит. Очень... неподвижно. И еще всю основу не закрепила…
Всего времени - меньше выдоха, ну, двенадцатая, четверть - до легкого, даже чуть с удивлением и весельем выдоха лехта Трэстинки:
- Спит...
Только тут Саайре и сообразит: "Дурак. Мог бы сам по связке личного внутреннего оценить. Нет, предпочел пугаться". Дальше себе высказывать ему Илье помешает. Тихим над ухом. Нелепым таким:
- Это из-за меня, да? Она... из-за меня не спит? Устала? - и хочет говорить тихо-тихо, а голос не удержит – и взлетит на последнем – звоном, силой выдоха… Разбудит. Но это уже понять позже. Сначала – стукнуться о вслед совсем нелепое. – Я… больше не буду.
«Чего – не будешь?» - переспрашивает лехта Трэстинка пальцами. Беззвучно – но вот что ни делай – слышно: удивленно совсем, полностью. Точно поперек пола болото выросло. А ответа Искорка долго тоже ищет. Вот то самое долго, которому на время вообще наплевать. Пусть совсем несчетную долю выдоха:
- Все. Я не знаю, что говорить. Просить не буду. Бояться. Вообще… Буду… послушной… - миг, который собственно и нужен...
- Вот этого – я точно не хочу, - и второй раз не отследил связку: Льеанн проснулась. Говорит – увесисто, очень – каменную стену укладывает. Как и не спала. Только сверху еще дополнит, легким. – Бр, надо ж так уметь проснуться, - наклонится, поднимет укатившийся клубок основы. Только потом уже глаза откроет – это Саайре отметит.
- Спишь? – спросит вслед лехта Трэстинка.
- Сейчас… проснусь. Еще бы, - смотрит. Говорит мягче, - Илье, извини. И – это ты так… подумала?
- Нет, - Илье выпаливает сразу, но очень отчетливым. – Это я не думала, я… А подумать… я вот, - оглядывается, указывает, просит – лехта Трэстинку подойти, показаться. Пытается объяснить… а слова из воздуха не собираются.
- Трэстинка – значит – Илье тебя подумала? – на близком и тепло говорит Льеанн. – И… что скажете?
- Льеанн… спи – сначала, - говорит тогда Трэстинка. - Случись что – сообщу. Продержать, пока начнешь действовать, сумею, - и вдруг переходит. С неожиданного командного тона на не менее неожиданный. Спрашивающий – старшего. – Я ведь сумею продержаться?
- Слушаюсь, - отчетливо говорит Льеанн. Почти армейским. - Искорка, хорошо? Я вижу... вы уже хорошо разговариваете? На пару малых кругов - разрешишь, я тебя оставлю?
- Лучше на большой, - вполголоса уточняет Трэстинка, ей ладонью отвечают: "Много", - это успевает быстрей, чем Илье - проскользнула ближе к ткацкому станку, вот тот клубок основы успела взять, перебирает пальцами нитку, так... полностью, что девочке еще надо вернуться назад, чтоб на вопрос ответить. Как не проснувшись:
- Она... звучит. Да. Вы спите... пожалуйста.
И Саайре останется смотреть… Как поднимается Льеанн, как перебрасывается парой жестов с лехта Трэстинкой, что-то о связи, как долго взвешивает та на ладони последнее "и поговорим", пока Льеанн неплотно задвигает перегородку спального места, а Саайре и не подозревал, что такая здесь есть... И одновременно - как Илье смотрит. Не на них, не вслед - на жесткую, крепкую льняную нитку клубка, что так из руки и не выпустила, пальцы перекатывают, пробуют, вот - жест Льеанн узнать у нее и вполглаза глядя можно: пробует, как мотки перекрестные наматывать. Льеанн так только цветные собирает, быстро-быстро. А Илье медленно. Как сам, когда за станком поначалу приходилось. Вспоминает... Кладет клубок - и быстрым движением, кошачьим, за сметаной, раз - и тянется девочка Илье станок погладить, натянутые нити (...а на себя ворчать Льеанн будет: работу-то переделывать: основу на половине не бросают). Не прикасается... и вот так, рукой над нитями, не доведя движения, замрет. И... а вот как вслух выговорила: "Я чужую работу... трогаю. Что я делаю?" – всеми движениями это говорит: как замерла, как вспомнила, что еще они есть - и увидят. И тем как оглянется. Вот теперь она очень старается шепотом. И у нее получается
- Я… Вы извините, но я… - смотрит на нитку, держится за раму станка, крепко и неправильно – прямыми пальцами, главное, чтоб вверх не дернула – как раз над креплением. – Я… что-то вот про такую штуку… помню. Можно… я его поглажу?
И мимо смотрит, и вот так ясно, что еще чуть-чуть вынырнет – снова начнет странности про свое безумие говорить. А Льеанн спать ушла. Пусть высыпается. Значит, самому надо. Вот тоже шепотом, но уверенно взять и сказать:
- Можно. Льеанн все равно основу перетягивать.
И погладит ведь – тоже осторожно, совсем не прикасаясь, но замирают пальцы, пытаются что-то сказать, понять… А лехта Трэстинка – отслеживает. Полностью. Считает что-то. Потом говорит:
- Илье, а я поняла, что я бы хотела тебе сейчас показать. Нашу школу, зал общих занятий. Может быть, это будет интересно.
- А она спит? – вместо ответа, в пространство спросит Илье. На этот раз Саайре прислушается к личному внутреннему: да, засыпает Наставник как всегда мгновенно. Ответить:
- Спит.
А вот сейчас она не спросит: «Можно?» Забудет? Уверена что ей не разрешат? Или так думает, целиком – что удержать еще и их существование одновременно не получается. Отодвинет перегородку, та откатится – легко, сядет рядом. Саайре еще увидит, как – осторожно-осторожно – укладывает Илье ладошки на край покрывала, а дальше лехта Трэстинка, совсем не собирающаяся мешать девочке, Саайре к себе и развернет. Жестом – легким и добрым – призовет к тишине. И очень тихо, почти неслышно скажет:
- Когда близкому желают теплой ночи и хороших снов… у нас говорят «яблоко на подушку» - за этим не принято смотреть.
Саайре согласится жестом. Искорка скоро появится. Как раз посмотреть, как лехта Трэстинка себе еще что-то отмечает. Вторым или третьим по счету. А там и шепот рядом зазвенит:
- Ниери Трэстинка, я… готова. Смотреть… что вы сказали «интересное».
- Я очень надеюсь, - медленно говорит она в ответ. Смотрит при этом на станок. – Илье, пожалуйста, если так не будет – скажи. Хорошо? И, - она запинается, взвешивает и добавит, - и спасибо – за «яблоко на подушке». Я думаю, Льеанн сейчас это… очень нужно.
И девочка ее понимает. Вот очень – заметно. Смотрит и говорит:
- Я хочу… чтоб ей было. Ну – хорошо…
(…подойти. Сесть рядом. Понять, что в комнате холодно, а спит она как легла – поверх покрывала – того, мохнатого. Постараться хоть чуть-чуть укрыть, быстро – оно большое, покрывало. Но сильно побояться: разбужу. И вот так – погладить… покрывало: мохнатое – и на движении понять, что надо делать. Горсточкой – ладонь, к ней – вторую: яблоко удерживают – и надо очень почувствовать, что там – яблоко. Теплое. И опустить на подушку. «Спи тепло, проснись хорошо. Я тебя жду».)
Это потом Илье умудрится на себя посмотреть. И тихо проговорить вслух:
- Ой, я ведь из уличного так и не вылезла… - и вот не понять, видит ли она легкий жест лехта Трэстинки «не страшно», потому что сейчас – очень полностью, вот так – всем вниманием поворачивается и смотрит. – Саайре, а ты с нами пойдешь? Пожалуйста. Я… тебя уже знаю, - выговаривает она. Так, что сначала отзовется:
- Да, я с вами, - ответить. И только потом спросить у лехта Трэстинки. – Не помешаю?
А она улыбается:
- Может и тебе будет интересно. Пойдем – а то мы правда в уличном? – и Льеанн надо отоспаться, - идет первой, задвигает перегородку, делает несколько шагов, потом говорит. – Илье, то, что я хочу тебе показать – это наша школа. Храмового квартала, - как вперебой выдохнет Саайре – она четко услышит. А получилось. Очень все помнилось. – Я хочу наш общий зал показать, - потом лехта Трэстинка медлит, что-то непонятное снова взвешивают ее ладони, долго, до ступеней вниз. Уточняет потом. – Место… вещного труда. Правда – странно у ниери Льеанн на ткацкой раме нити расположены?
- Правда, - очень легко и быстро получается у девочки. – Вам тоже показалось?
- Мне… наверно тоже – хочется поставить его вот так, - лехта Трэстинка поворачивает ладонь вертикально. – А училась я здесь, в нашей школе. А?..
Ну – можно было ожидать, что Искорка сейчас и спрячется… испугается:
- Но…меня нельзя подпускать, я все испорчу…
И вот – своего языка и не удержал:
- Что, прямо совсем все? И только подойдя? Илье… ну – ерунда же.
- Ты…не умеешь, - очень горько уронит девочка, потом встряхнется и как поймает за руку. Крепко. – Саайре, ты… ты пожалуйста не обижайся…
- А чего мне, - руки надо не отпускать и говорить легко. – К некоторому огорчению моего Наставника я – ну, не мастер в этом деле. Нетерпелив…
…А ладошка у девочки – прохладная. И держится крепко. Только и отпустит, когда вниз сойдут, чтоб куртку надеть. Дальше Саайре улыбнется – и сам руку протянет. Держись, мол. И правда будет. Держаться.
@темы: сказочки, Те-кто-Служит, Тейрвенон, Тильсенн, Лирика
-
-
27.04.2012 в 14:11Хорошая, какая же хорошая...
-
-
27.04.2012 в 21:41-
-
27.04.2012 в 23:55Да, мне мерещится, или они с Саайре одного Пути лехтев?
-
-
27.04.2012 в 23:59нет, не мерещится
-
-
28.04.2012 в 06:38-
-
28.04.2012 в 08:10-
-
28.04.2012 в 08:18лехтев zu-alh'h, люди корня - они тэар-лехтев, чтущие Тень. На самом деле это достаточно легко определить. Те, кто по большей части работает с Изнанкой - скорее всего тэар-раи. Потому что ньера Таэри, Господин-Тень - это Изнанка. Вся целиком.
-
-
28.04.2012 в 08:20-
-
28.04.2012 в 09:14-
-
28.04.2012 в 16:06Но сглючило нет, не поэтому. Сглючило потому, что Пути я запоминал все сразу, в том порядке, в котором ты про них писал, и первый описанный Путь Господина-Тени запмнил как последний описанный Милоседного.
Да, я очень люблю запоминать структурированную информацию. А уж если он еще и сама по себе мне интересна, а не только структурой...
-
-
28.04.2012 в 20:02согласно этой сказочке, ньера Таэри подарил людям вещного мира Огонь и Свет, а Милосердный подарил им Смерть.